Зарубежное
О «зрелой форме»
<
15.03.13 12:11

Сам того не подозревая, манновский Нафта, возмечтавший о «зрелой форме», которая вовсе не нуждается в «освещающем воздействии» и менее всего к нему стремится, изложил принцип, исходный для многих художественных течений XX в., по идеологической своей природе очень далеких от бичевания «полной изнеженности» и грез о диктатуре «против интернационала торгашей и спекулянтов». С сочувствием и пониманием инвективы Нафты выслушал бы, пожалуй, один Эзра Паунд в период своего поклонения Муссолини. Но, если предать забвению контекст, в котором высокомерный иезуит провозглашает декларацию независимости искусства от необходимостей «освобождающей мощи» и «благороднейших проявлений духа», у Нафты сразу найдется немало союзников — от Сезанна до Валери, от Элиота до Борхеса, от Арто до Антониони.
«Художественная революция», раньше и последовательнее всего осуществленная во французской живописи, собственно, и происходила под лозунгом вытеснения из искусства всего, искусству постороннего либо чужеродного по природе, — «патетики», «риторики», если воспользоваться формулировками, обычными в авангардистких манифестах, а если сказать точнее, — верований в общественное служение художника и в спасительную миссию красоты.

Последнее обновление 10.08.14 09:26
 
Ощущение «глухого молчания»
15.03.13 12:07

Для того рубежа, с которого, по существу, начинается XX в., владеющее Гансом Касторпом ощущение «глухого молчания» эпохи очень типично. По крайней мере, отозвалось оно не только в «Волшебной горе», а во многих замечательных литературных свидетельствах о том же времени — в лирике Блока, в цикле «Бестиарий, или Кортеж Орфея» и сборнике «Алкоголи» (1913) Аполлинера, в последних повестях Генри Джеймса, философских эссе Унамуно, даже в поздних сборниках такого исторического оптимиста, как Верхарн.
Именно на фоне «радикального скепсиса» и «отсутствия надежд» возникало и быстро приобретало черты оформившегося феномена новое понимание культуры: ее сущности, назначения, форм, функций. Поначалу оно вызывало у многих недоумение, сменившееся скорее эмоциональными, чем продуманными выводами о том, что возвращение «варварства», дегенерация искусства становятся необратимыми. «Волшебная гора» обходит молчанием весь стремительно происходивший пересмотр понятий об искусстве, впоследствии названный «художественной революцией». Но роман Манна содержит незаменимый анализ той духовной подоплеки, без которой осознать причины и направленность «революции» невозможно.
Сам Томас Манн остался ей полностью чужд. Под конец жизни в письме своему французскому исследователю Сагаву он назвал 1914 г. «концом буржуазной эпохи культуры», к которой относил и свое творчество. «Сплошные смуты и пертурбации», происходившие в искусстве с того времени, Манн признавал закономерностью, однако лишь в том отношении, что они порождались «торжествующей изоляцией» искусства от среднего человека, стремлением возвысить культуру «до роли заменителя религии», тогда как жизненосным было бы как раз ее слияние с культом при обязательной «скромности», которую она осознанно сохраняет. И только тогда неизбежно разразившийся кризис буржуазной эпохи будет преодолен: не «варварством», но «содружеством» — и не с элитой, но с народом.

Последнее обновление 10.08.14 09:26
 
На страницах «Волшебной горы»
15.03.13 12:04

Для того времени вся эта проблематика если не была, строго говоря, полностью новой, то воспринималась именно как откровение, поскольку выступала при свете «грозных зарниц перевала, разделяющего два столетия» (с. 196). На этом перевале, который сам Томас Манн понимал как выход «из эпохи эстетической (буржуазной) в эпоху нравственную и социальную» (с. 161), — точка зрения, резко разделившая его со многими современниками, — зарождалось «неизбежное возмущение духа против рационализма, безраздельно господствовавшего в XVIII и XIX вв.», а необходимость «гуманизма, чуждого самодовольной ограниченности, отличающей гуманизм буржуазного века» (с. 195), чувствовалась всеми. Манн был бы до конца объективен, признав, что уже и тогда многие необходимость гуманизма отрицали принципиально и решительно.

Последнее обновление 10.08.14 09:26
 
Споря с Сеттембрини о литературе
15.03.13 12:01

Естественно, что, споря с Сеттембрини о литературе, Нафта выдвигает требования не духа, но формы — «подлинной, зрелой, естественной и жизненной». Изложенное приверженцем террора как главной целительной силы, в которой нуждается эпоха, это требование, конечно, выглядит изначально скомпрометированным. Однако роман «Волшебная гора» тем и замечателен, что в нем впервые с такой проникновенностью выделены коллизии духовной и художественной жизни, оставшиеся актуальными на протяжении всего XX в., какой бы в них ни вкладывался смысл. Споры Сеттембрини и Нафты поэтому и не кажутся отшумевшими, даже когда XX в. завершился. Весь последующий общественный опыт придавал лишь все большую остроту и углубленность тому спору о реальности или эфемерности свободы, которым раз за разом завершалась перепалка двух антагонистов из «Волшебной горы».

Последнее обновление 10.08.14 09:26
 
Жажда войны
15.03.13 11:57

Нафта улавливает слабости этой позиции безошибочно, констатируя, что высокая патетика Сеттембрини увенчивается только стремлением «к оскоплению и обескровливанию жизни», — еще одна слегка зашифрованная цитата, за которой без труда опознается Ницше. Отголосками Ницше, самого непримиримого и серьезного оппонента «исправителей человечества», напитаны речи Нафты, однако это Ницше примитивизированный, утилитарно понятый, переведенный на язык презираемого им прусского гелертерства, т.е. такой, каким он вошел в обыденное представление. И, собственно, именно эти широко распространенные представления выражает Нафта, толкуя о том, что принцип свободы изжил себя, порождая в наши дни лишь «трусость и пошлую изнеженность», что проходит время «гуманистической дряблости», в сравнении с которой «всеобщая жажда войны кажется ... даже достойной уважения», что наступила эпоха «радикального скепсиса ...

Последнее обновление 10.08.14 09:25
 
Прикованность духа к телесности
15.03.13 11:56

Прикованность духа к телесности — унижение, с которым покончит развившаяся до своих вершин цивилизация. И эта цивилизация будет знаменовать собою истинный расцвет культуры, который необходимо приблизить учреждением «Лиги содействия прогрессу» и подготовкой «Социологии страданий», двадцатитомной энциклопедии, описывающей все без исключения человеческие страдания, чтобы указать средства и методы их полного искоренения.
Если это и шарж, то очень легкий. Устами Сеттембрини изложены взгляды, действительно имевшие очень широкое хождение на заре XX в., причем укорененные не только в массовом сознании, но и в интеллектуальной среде. Легко убедиться в сказанном, обратившись хотя бы к роману «Жан-Кристоф», законченному Ролланом как раз накануне первой мировой войны (или к «Очарованной душе», писавшейся уже по ее окончании), или к пьесам Шоу — «приятным», равно как и «неприятным», — или к прозе тогдашнего Генриха Манна, в особенности к трилогии «Богини» (1908). Коренные верования, стоящие за всеми названными произведениями, выражены Сеттембрини почти цитатно:

Последнее обновление 10.08.14 09:25
 
Художественный мир Томаса Манна
15.03.13 11:51

Художественный мир Томаса Манна чужд аллегоричности, оба названных персонажа обрисованы в «Волшебной горе» с углубленностью психологизма, говорящего о школе реалистической классики. Но главенствующая идея и в том, и в другом образе обнажена с заостренностью, по меркам этой классики недопустимой, — идея становится важнее, чем человеческая многомерность характера. Полярность идей, подчеркнутая заключительной сценой дуэли и самоубийства Нафты, наглядна с самого момента появления на страницах романа этого иезуита родом из глухого местечка на Украине. Пока падре отсутствует, мы постоянно слышим голос гуманиста и потомка карбонариев Сеттембрини, — как выясняется, еще и масона, хотя чуждого какой бы то ни было религиозности. И этот голос по-своему необычайно выразителен, так как нельзя полнее передать все самые заветные верования, отличавшие либеральный, оптимистичный, не сомневающийся в перспективах прогресса XIX век.
Суть такого мироощущения в том, что для него действительность легко обнимается формулой борьбы двух противоположностей — «сила и право, тирания и свобода, суеверие и знание, принцип косности и принцип кипучего движения вперед, прогресса».

Последнее обновление 10.08.14 09:25
 
Кризис культуры
15.03.13 11:46

Итак, совершенно ясно, что для Томаса Манна это эпоха крайне болезненного кризиса культуры во всем содержании, которое вмещает в себя данное понятие. Война лишь усиливает и в каком-то смысле завершает «падение культуры и нравственный регресс по сравнению с XIX в.», а вот эти падение и регресс как раз и составили, по мнению Манна, главный феномен эпохи. Происходит упрощение, примитивизация, мало того, всплеск нового варварства — неизбежная расплата за «близорукое великодушие» прошлого столетия, за его безоглядную веру в блага либеральной демократии, вообще за социальный оптимизм, отличавший те «идеалистические времена». Но также — и за характерную для рубежа веков, причем сразу принявшую крайне негативные формы, реакцию противодействия этому либерализму и оптимизму.
В романе все эти мысли, высказанные несколько позднее с прямотой публициста (статья Т.Манна «Внимание, Европа!», 1935), присутствуют с первых до последних страниц, образуя необходимый идейный контекст «истории активизации человеческой личности», какой видится история его главного героя — Ганса Касторпа.

Последнее обновление 10.08.14 09:25
 
Томас Манна
15.03.13 11:43

Действие этого романа, оконченного в 1924 г., развертывается непосредственно перед первой мировой войной, завершаясь с ее началом, т.е. охватывает как раз период, когда новые художественные устремления заявляют о себе наиболее бурно.Прямо они не отразились у Томаса Манна, настроенного по отношению к ним равнодушно, а со временем даже враждебно, но это ничуть не умаляет ценности созданной им картины европейской духовной жизни на историческом переломе. Даже напротив, строгая объективность только придает особое качество достоверности этой реконструкции еще близких по времени событий.
Сам Томас Манн в позднейшей принстонской лекции о «Волшебной горе» говорил, что нельзя читать его книгу как историческую хронику, и что это вовсе не реалистический роман. На самом деле, повествование «постоянно выходит за рамки реалистического, символически активизируя, приподнимая его и давая возможность заглянуть сквозь него в сферу духовного, в сферу идей. Это сказывается уже в подходе к персонажам — ведь читатель чувствует, что каждый из них представляет собой нечто большее, нежели то, чем он кажется на первый взгляд: все они — гонцы и посланцы, представляющие духовные сферы, принципы и миры»12.

Последнее обновление 10.08.14 09:25
 
«НачалоПредыдущая31323334353637383940СледующаяПоследняя»

Страница 39 из 41
Вверх Яндекс.Метрика