Притча Фолкнера
<
Оценка пользователей: / 0
ПлохоОтлично 
16.01.14 14:48

 

В этой связи привлекает внимание настойчивость, с которой Фолкнер придерживается сослагательного наклонения, рассказывая о замысле своей книги («suppose... might... suppose... would...»). В не соотнесенной более с истиной аллегории на первый план выходит условность; в своей новой, приобретшей временное измерение форме аллегория становится воплощением относительности смысла. «Притча» рассказывает не о Втором Пришествии, а о том, как трудно, точнее говоря, невозможно отличить истину от иллюзии, даже в том случае, когда, казалось бы, есть неоспоримый критерий этой истины, «ключ» к ней — Библия. Фолкнер написал подлинную притчу про то, что однозначное понимание, ясное означивание в нашем мире недостижимо.
Притча Фолкнера не только парадоксальна но и иронична. И особенно явственно ирония чувствуется в блистательном монологе Генерала о стойкости человека. Эти слова Фолкнер произнес сам, от своего лица, в Нобелевской речи (1949). Тотальная ирония, заключенная в монологе очевидна и тому читателю, который не знает о вполне «серьезной» его ипостаси. Как показывает слабость, которую к этим словам проявил сам Фолкнер, в них нет ничего предосудительного. Они демонстративно риторичны, но общее место, развитое в них, имеет настолько широкую референцию, что практически свободно от тех или иных идеологических оттенков. С другой стороны, поскольку речь идет о стойкости, о том, что человек может пережить (перетерпеть) буквально все, этот монолог нисколько не выбивается из общего рисунка характера Генерала. Столкновение «безупречной» реплики с отрицательным персонажем порождает пучок значений. Представление о долготерпении, как о зле, заявлено здесь в максимально проблематичной и провокационной форме: одно из величайших, по мнению Фолкнера, достоинств человека, оказывается и корнем Зла, выходящего за рамки индивидуального характера и индивидуальной воли. Именно этот монолог заявляет в романе тему соблазнительности зла. Наконец он демонстрирует невозможность подлинного различения/понимания и чужих слов, и глобальных идей и актуализирует одну из основных проблем современной риторики: как именно сказывается на смысле высказывания то, из чьих уст мы его слышим. Поскольку среди отмеченного выше множества значений этого эпизода основными оказываются прямо противоположные, то антагонистические смыслы как бы замирают, не получая развития, а иные смыслы оказываются «подвешенными». И в этом радикальном разрыве последовательности мысли и идей, в этом абсолютном молчании отчетливо звучит тотальная ирония, не предлагающая решений, не снимающая проблемы (не способов означивания, а существования смысла, как такового), но делающая ее «терпимой». Значимой на этом уровне текста становится сама структура фигуры, а не вложенное в нее автором значение. А коль скоро сама невозможность суждения спроецирована автором на читателя, авторская ирония также выходит за рамки текста: сама структура мира предстает как ироническая.

 

Последнее обновление 12.08.14 09:00
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Вверх Яндекс.Метрика