Метафизика
<
Оценка пользователей: / 1
ПлохоОтлично 
30.06.14 07:16

 

Для литературы немалое значение имеет эстетическая убедительность и эффектность этой «массовой» метафизики (по выражению А.Арто) и мистики. Осмысление механизмов массового сознания через миф воспринималось как убедительное не только людьми искусства и не только в межвоенный период: как рецидив архаических культов и мифов национал-социалистическую истерию впервые истолковал К.Г.Юнг; впоследствии о мифологических и ритуальных корнях идеологических моделей фашизма и коммунизма и сопутствующих им практик писал, например, М. Элиаде. Для авангардистов, испытывающих интерес и тягу к мифу, особенно привлекательной сказывается его принципиальная иррациональность, предотвращающая полное его раскрытие в слове, сулящая некий иной, высший смысл. Благодаря ей миф может использоваться в качестве искомой оппозиции условности рационалистического, логического слова, приобретая при этом, в силу парадоксальной «обратной логики» статус «безусловности» — по меньшей мере, прикосновенности к самой сути бытия.
Антонен Арто (1896-1948) был одним из тех художников, которые увидели в архаических мифах и ритуалах путь к истинному видению мира и приобщению к разлитому в нем магизму и подлинному, обладающему преобразующей силой действию/действу. В своих творческих исканиях он до такой степени следовал тотальности и амбивалентности, характерным для мифа, что интуиции подлинной полноты жизни с неизбежностью перетекают у него в ощущение противостоящей ей пустоты, так что временами они кажутся неразрывно связанными, едва ли не сливаются в единое целое. Тем самым, по крайней мере, на более ранних этапах творчества Арто, обступавшая его «пустота» ассоциируется с первородным, предшествующим космосу мифологическим хаосом. При этом, хотя Арто ищет подтверждений особой значимости «базовых» тем «театра жестокости», особой физической отзывчивости на них людей в архаических мифах, он считает конкретную мифологическую форму культурно детерминированной и ратует за создание новых мифов, отвечающих потребностям новой эпохи. В своей теории «театра жестокости» он следует ритуальной концепции мифа и слово является для него одним из ряда выразительных средств, никоим образом не единственным и даже не главным. Более того, слово мифа — эмотивное, заклинательное, и практически лишено сигнификативной функции. Новые мифы «театра жестокости» должны тоже использовать этот тотальный язык, избегая соблазна рационалистического объяснения и структурирования действия. Особенно опасно слово письменное, останавливающее, фиксирующее мысль, тем самым убивающее мыслительный процесс. Отзыв публики мыслится в категориях даже не эмоциональной, а, можно сказать, физиологической реакции; миф ассоциируется с разрушением, возрождающим первородный хаос, и с болью. Присутствовавшая на представлениях публика должна фактически переродиться, чем ознаменуется начало новой цивилизации, провозвестником и одной из первых форм которой должен стать «театр жестокости». Таким образом, спектакль в «театре жестокости», подобно ритуалу, не допускает сторонних наблюдателей: зритель становится одновременно и объектом воздействия и участником действа. Причем воздействие этого представления, так же как воздействие ритуала, не ограничивается кругом непосредственно принимающих в нем участие, а распространяется на весь мир. Речь, фактически, идет о «конце света» и «новом начале», с необходимостью отливающемся в новые мифы и осмысляемом в них, причем, само это новое начало видится через призму революции, приобретающей тем самым мистические и эсхатологические черты.

 

Последнее обновление 24.08.14 08:10
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Вверх Яндекс.Метрика