Энциклопедия аллегоризма XX в
<
Оценка пользователей: / 1
ПлохоОтлично 
30.01.14 11:01

 

Подлинной энциклопедией аллегоризма XX в. предстает творчество У.Голдинга. «Повелитель мух» (1954)— притча, «Воришка Мартин» (1956)— «открытая притча», «Наследники» (1955), «Бог Скорпион» и др.— историческое моралите, «Шпиль» (1964)— аллегория с претекстом и т.д. В разных романах сильно различается соотношение и трактовка субъективного и условного начал. «Повелитель мух» выявляет «природную укорененность» одних условностей и благоприобретенность других; причем, в полном согласии со своим веком и в противоположность сентиментализму XVIII в., Голдинг вовсе не убежден в благотворности отказа от всех накопленных культурой правил и условностей и здоровой природе естественного человека. Столкновение двух традиций мысли в данном случае принципиально, поскольку Голдинг, как о том свидетельствует сама притчевая форма повествования, отчетливо видит условность и своих собственных соображений по данному вопросу. Тот факт, что «Повелитель мух» стал плодом военных и послевоенных наблюдений и размышлений автора, прибавляет аллегорической условности в этом романе еще одну функцию. Подчеркнутая традиционность, даже старомодность аллегорической формы, в сочетании с подчеркнутой же отвлеченностью, обобщенностью сюжета, передает авторское убеждение в отсутствии, не- выработанности нового художественного языка, способного передать новую реальность. Одновременно эта нарочитость формы несет в себе и другую идею: пусть не совсем адекватная, однако несущая на себе печать некого смысла, традиционная аллегорическая форма оказывается в этих условиях единственным средством передать непередаваемое, причем этот остаточный смысл, рациональная упорядоченность старой формы делает невыносимое и немыслимое терпимым.
На другом полюсе голдинговского аллегоризма стоит «Воришка Мартин». С самого начала текста задается его основная тема— тема спасения; также достаточно быстро становится ясно, что речь идет не о физическом, а о духовном спасении, понимаемом, к тому же, во вполне традиционных христианских категориях. И это возникшее у читателя ощущение ничем не нарушается до самой последней строки романа, из которой выясняется, что Мартин умер мгновенно. Ключевая фраза, выводя весь предыдущий текст за рамки объективной реальности, при этом не опровергает, а подтверждает его «истинность» на двух уровнях. С одной стороны, он конкретизируется в миметическое воспроизведение предсмертного бреда; с другой стороны, в христианской перспективе актуализируются представления о Страшном Суде и преддверии ада. Почти агрессивная миметичность образа Мартина, вследствие его духовной ущербности не только не выбивается из аллегории, но, напротив, работает на нее: именно эта его человеческая конкретность и яростная индивидуальность, в силу своей природной заземленности не дает ему подняться до самоотречения и растворения личности в духе.

 

Последнее обновление 13.08.14 11:35
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Вверх Яндекс.Метрика